«Гастроли в СССР по очевидным причинам были особенно важны для меня. Отец дал строгое наставление: ни в коем случае не проболтаться о моих русских корнях и не пытаться найти родственников. Он понимал возможную угрозу для них, не для меня. В то время (1967 г.) СССР уже отошел от ужасов сталинизма, но был глубоко вовлечен в Холодную войну. Кругом процветали шпионаж, подозрение и непрерывная пропаганда, частью которой, полагаю, были и мы, актеры. Поэтому обе страны рассматривали наш визит в собственных интересах. Это было время Филби, Бёрджесса и Бланта.
Мы, конечно же, летели Аэрофлотом. Тогда они все еще использовали пропеллерные самолеты, поэтому путешествие, казалось, тянулось вечность. Я была невероятно взволнована, когда самолет приземлился в Москве и сразу же начала внутренне прислушиваться, заявит ли о себе моя русская натура. В определенной степени она действительно проявилась. На улице меня спрашивали дорогу, потому что внешне я была похожа на русскую. Также я из кожи вон лезла, стараясь не быть предвзятой по отношению к окружающей действительности: во мне вдруг проснулась левая отцовская идеология. Однако реальность была таковой, что все выглядело зловещим и безрадостным. Пожилые женщины орали, если ты переходил дорогу в неположенном месте. Смех вообще казался невозможным. В магазинах были нескончаемые очереди. До того, как оказаться в Советском союзе, я и подумать не могла, каким все-таки типичным потребителем западного общества была, с его многообразием, выбором и вычурной рекламой.
Понятия не имея о курсе обмена валюты, мы с Брюсом, моим тогдашним другом, совершили большую ошибку, попросив платить нам гонорар в рублях. Мы думали, так будет лучше, потому что фунты принимали только в валютных магазинах и ресторанах при отелях, а нам хотелось вкусить настоящей русской атмосферы среди местных. Но обменный курс оказался настолько грабительским, что мы едва могли поесть на наши заработки, не то что выпить. Отчаянно надеясь все-таки добыть алкоголь, не только ради веселья, но и чтобы согреться в самый разгар московской зимы, мы отправились за русским бренди (портвейн). С трудом нашли магазин и заняли длинную очередь. Простояли не меньше часа. Кафельный пол казался ледяным. Наконец-то мы очутились у прилавка, выбрали выпивку и протянули наши бережно сэкономленные рубли. Мне вручили бутылку, завернутую в коричневую бумагу. Только я повернулась и сделала шаг, как она выскользнула из рук – бумага порвалась – и вдребезги разбилась. Огромная очередь из укутавшихся русских в полной тишине обернулась в мою сторону с неописуемым выражением обреченности, сочувствия и понимания на лицах. Но было ясно, что это моя проблема, и ничья больше. Очень по-русски.
Потом Брюс ходил тусоваться с московским студентами, напился, вернулся в гостиницу, собрал все свои вещи и отдал ребятам. Он остался даже без ботинок и пальто. До отъезда была еще неделя и минус двадцать за окном. Неудивительно, что я любила его».
Из книги «Хелен Миррен. Моя жизнь в словах и картинках». Перевод - ОльСанна.
